Задание 1. Списывание текста

Пристань, построенная ещё до войны, доживает последние годы. Доски, рассохшиеся от солнца, поскрипывают под ногами, а чугунные кольца, вбитые в сваи, покрылись ржавчиной. Вечером здесь тихо. Рыбаки, вернувшиеся с лова, разбирают снасти и, не торопясь, переговариваются о погоде. Вода у берега почти неподвижна, и в ней отражается низкое солнце. Кажется, что время на пристани идёт медленнее, чем в городе. Мальчишки, прибежавшие после уроков, свесив ноги, сидят на краю настила и следят за поплавками. Старый смотритель, знающий реку наизусть, говорит им: «Не спешите, рыба любит терпеливых». Наверное, именно за это неторопливое терпение и любят пристань: тут можно просто смотреть на воду, слушать, как плещет волна, и ни о чём не думать. Сторожевой фонарь, зажигаемый ровно в девять, отбрасывает на настил жёлтое пятно. Уходя домой, ребята оглядываются на реку, ставшую совсем тёмной, и обещают друг другу прийти сюда завтра, едва закончатся уроки.

Карта — вещь удивительная. Разложенная на столе, она пахнет бумагой и типографской краской, а под пальцами чувствуются сгибы, протёртые почти до дыр. Дед, проработавший геологом тридцать лет, разворачивает её и рассказывает, где стоял лагерь, где переходили реку вброд, где ждали вертолёт. Названия рек, отмеченные мелким шрифтом, для него живые: он помнит вкус воды в каждой. «Смотри, — говорит он, — вот здесь мы нашли первый образец». На карте, испещрённой пометками, видны маршруты, пройденные пешком. Мне казалось раньше, что география — это список названий, которые надо выучить. Теперь, слушая деда, я понимаю: за каждым значком стоят дни работы, комары, дожди и радость находки. Карту нельзя прочитать быстро, её читают, как письмо. Дед складывает карту по прежним сгибам, и убирает её в тот же холщовый чехол. «Пригодится», — говорит он, хотя оба мы знаем, что в маршруты он больше не пойдёт.

Двор, залитый утренним светом, ещё пуст. Клёны, посаженные выпускниками прошлого века, стоят у забора ровной шеренгой. На асфальте, разрисованном мелом, остались вчерашние классики. Скоро здесь будет шумно: прозвенит звонок, и двор наполнится голосами. Пока же слышно только, как дворник, не спеша, сметает первые листья, и как воробьи, устроившись на перекладине, ссорятся из-за крошек. Учителя, пришедшие раньше всех, открывают окна в кабинетах. Сентябрь — время обещаний: всем кажется, что этот год будет лучше прошлого. Ребята, идущие по дорожке с букетами, рассказывают друг другу о лете, перебивая и не слушая. Двор, знакомый до каждой трещины, встречает их так же, как встречал десять и двадцать лет назад. Через сорок минут двор опустеет снова, и только брошенная кем-то обёртка будет крутиться у крыльца, подхваченная ветром. А в кабинетах, ещё пахнущих краской после ремонта, начнётся первый в этом году урок.

Мастерская, спрятанная в переулке, занимает одну комнату. На стене, оклеенной выцветшими обоями, висят часы: стенные, кухонные, вокзальные. Мастер, склонившись над столом, вставляет в глаз лупу и достаёт пинцетом крошечное колесо. «Терпение, — говорит он, — главный инструмент часовщика». Пружины, разложенные по конвертам, подписаны аккуратным почерком. В мастерской, пропахшей маслом и металлом, всегда слышно тиканье, и кажется, что время здесь разговаривает. Люди, приносящие старые часы, редко торгуются: им важно, чтобы вещь, доставшаяся от бабушки, снова пошла. Мастер, выслушав историю каждых часов, обещает позвонить в четверг. Он не спешит, потому что знает: починить механизм можно, а вернуть время — нельзя. На подоконнике, рядом с чашкой остывшего чая, лежат запасные стёкла, нарезанные по размеру. Когда часы, отданные в починку неделю назад, начинают идти, мастер заводит их и долго слушает, приложив к уху, — проверяет не только ход, но и голос механизма.

Снег пошёл ночью, и утром город стал другим. Крыши, покрытые ровным слоем, поднялись выше, а звуки, обычно резкие, сделались приглушёнными. Машины, выехавшие первыми, оставили на дороге две тёмные колеи. Дворники, работавшие с шести утра, уже расчистили тротуары у подъездов. Как тихо! Кажется, что можно услышать, как падают хлопья. Дети, выбежавшие без шапок, лепят первую кривую бабу, а бабушки, идущие с рынка, ворчат на них и улыбаются. Снег — недолгий гость: к полудню он потемнеет от колёс и растает у стен домов. Но пока он лежит нетронутый, город кажется вымытым и новым, и даже взрослые, торопящиеся на работу, замедляют шаг. К вечеру, когда снег перестанет и подморозит, тротуары станут скользкими, и прохожие, ступая осторожно, будут держаться ближе к стенам. А ночью, если не будет ветра, снег пойдёт опять и к утру снова застелет город.

Библиотека, открытая в пятидесятых годах, стоит на окраине, рядом с котельной. Шкафы, заполненные до самого потолка, хранят книги, которых нет в новых магазинах. Библиотекарь, знающая каждого читателя по имени, помнит, кто что брал и кто чем закончил. «Вернёте, когда прочитаете», — говорит она, не глядя на дату. В читальном зале, освещённом лампами под зелёными абажурами, всегда прохладно. Школьники, готовящие рефераты, сидят у окна, а старики, приходящие за газетами, занимают дальний стол. Здесь не бывает очередей и объявлений. Библиотека — место, где время не подгоняет: можно сидеть над одной страницей полчаса, и никто не сделает замечания. Наверное, поэтому сюда возвращаются даже те, кто давно переехал. Зимой у входа топится печь, оставшаяся от старой котельной, и в коридоре пахнет дровами. Читатели, заходящие погреться, обычно уносят домой хотя бы одну книгу: отказаться, постояв у этих полок, почти невозможно.

Поле, освобождённое от хлеба, выглядит непривычно голым. Стерня, коротко срезанная комбайном, колется под подошвой, а в колеях, оставленных грузовиками, стоит вода. Пахнет соломой и пылью. Комбайнёры, закончившие работу вечером, оставили машины на краю поля, и утром, покрытые росой, они кажутся спящими. Грачи, собравшиеся большой стаей, ищут упавшие зёрна. Урожай — итог всего года: и весенней распутицы, и июльской жары, и августовских ливней. Механизаторы, работавшие без выходных три недели, уже готовят технику к зиме. Поле, вспаханное под зябь, почернеет к октябрю, и снег ляжет на ровные борозды. Кажется, будто земля отдыхает, но работа на ней не прекращается ни на месяц. Дорога, разбитая тяжёлыми машинами, подсохнет только к середине сентября. Тогда по ней снова поедут трактора, и на поле, ещё хранящем запах соломы, начнётся сев озимых — работа, которую видно будет лишь весной.

Порт, проснувшийся раньше города, работает круглые сутки. Краны, похожие на длинноногих птиц, переносят контейнеры, окрашенные в синий и рыжий. Матросы, вернувшиеся из рейса, ждут на проходной. Слышны гудки, лязг сцеплений и голоса диспетчеров, усиленные громкоговорителем. Море с утра спокойное. Капитан, стоящий на мостике, следит, как судно, придерживаемое буксирами, медленно входит в ковш. «Малый назад», — доносится из рубки. Работа в порту — точность, не терпящая спешки: контейнер, поставленный неровно, придётся снимать заново. Грузчики, привыкшие к шуму, разговаривают короткими фразами. К девяти утра, когда город только идёт на работу, здесь уже разгружены два судна и составлены накладные на третье. К полудню на рейде, вытянувшись цепочкой, встанут ещё четыре судна, и диспетчеры, не отрываясь от рации, будут распределять причалы. Портовая жизнь не знает выходных: суда приходят по расписанию, составленному за месяц вперёд.

Дорога, прорубленная в скале, вьётся вдоль ущелья. Справа — обрыв, слева — стена, мокрая от подземных вод. Водители, ездящие здесь много лет, знают каждый поворот и сигналят перед слепыми участками. Внизу, под мостом, шумит река, несущая камни. Осенью, когда туман поднимается из ущелья, видно не дальше десяти метров. Ремонтники, дежурящие на перевале всю зиму, расчищают завалы и ставят предупреждающие знаки. Горы не любят самоуверенных. Путник, отправившийся в путь без запаса воды и тёплой одежды, рискует зря. Но тот, кто поднялся на перевал и увидел, как облака лежат ниже дороги, будет вспоминать это всю жизнь. Дорога учит простому правилу: уважай место, куда пришёл. Весной, когда сходит снег, дорожники проходят перевал заново: сбивают нависшие камни, чинят ограждение, красят столбики. Работа эта незаметна проезжающим, но именно на ней держится вся дорога, соединяющая два района.

Гончарная мастерская, устроенная в полуподвале, заставлена стеллажами. На полках, покрытых мучной пылью глины, сушатся кринки, кружки и миски. Круг, вращаемый ножным приводом, гудит ровно. Мастер, смочив руки, ставит комок на середину и, придерживая его ладонями, вытягивает стенки. «Глина чувствует настроение», — говорит он и, кажется, не шутит. Ученики, сидящие рядом, портят заготовку за заготовкой: посуда получается кривой. Ошибка здесь не беда: глину, не успевшую высохнуть, можно смять и начать снова. Обжиг — дело окончательное: после печи исправить ничего нельзя. Мастер, проработавший у круга двадцать лет, всё ещё волнуется, открывая печь: цвет, обещанный глазурью, иногда получается совсем другим. Готовую посуду, простоявшую на полке три дня, мастер обстукивает костяшкой пальца и слушает звон: глухой звук означает трещину. Такие изделия, не годные к обжигу, он спокойно снимает с полки и разбивает, не жалея потраченного времени.

Поезд, вышедший из города поздним вечером, идёт на восток. В вагоне, освещённом синими ночниками, тихо. Пассажиры, уставшие от дороги, укладываются на полки, застеленные казённым бельём. Проводница, разносящая чай, предупреждает: «Через час большая станция». За окном, залитым дождём, проплывают огни разъездов, водокачки и переезды с опущенным шлагбаумом. Спать в поезде — особое умение: колёса стучат, вагон качает, и сон приходит не сразу. Мальчик, лежащий на верхней полке, считает столбы и незаметно засыпает. К утру, когда небо за окном посветлеет, поезд, прошедший шестьсот километров, остановится у низкой платформы, и пассажиры, собравшие вещи заранее, выйдут в другой, непривычно холодный воздух. Проводница, собравшая постели заранее, откроет тамбур и встанет у поручня с флажком. Поезд, постояв три минуты, тронется дальше, увозя тех, кому ехать ещё сутки, и оставив на платформе запах угля и мокрого железа.

Сад, заброшенный после отъезда хозяев, зарос малиной и бурьяном. Яблони, не обрезанные много лет, дичали и давали мелкие кислые плоды. Новые жильцы, купившие дом весной, начали не с ремонта, а с сада. Ветки, спиленные аккуратно, сожгли за оградой; стволы, побеленные до высоты плеча, стали похожи на солдат. Сосед, понимающий в садоводстве, советовал не торопиться: «Дерево отзывается на второй год». Так и вышло. Летом, после дождей, яблони, получившие свет и воздух, выпустили сильные побеги, а к августу дали первый настоящий урожай. Сад — дело терпеливых: здесь ничего нельзя сделать быстро, зато сделанное служит десятилетиями и достаётся тем, кто придёт после. Осенью хозяева высадили вдоль дорожки молодые сливы, купленные на рынке у незнакомого садовника. Приживутся они или нет, станет ясно не скоро, но сад, однажды приведённый в порядок, уже не запустеет: за ним теперь следят.